Неточные совпадения
По комнате он уже почти
бегал, все быстрей и быстрей передвигая свои жирные ножки, все смотря в землю, засунув правую руку за спину, а левою беспрерывно помахивая и выделывая разные жесты, каждый раз удивительно не подходившие к его словам.
Он походит, походит
по комнате, потом ляжет и смотрит в потолок; возьмет книгу с этажерки,
пробежит несколько строк глазами, зевнет и начнет барабанить пальцами
по столу.
Илья Ильич позавтракал, прослушал, как Маша читает по-французски, посидел в
комнате у Агафьи Матвеевны, смотрел, как она починивала Ванечкину курточку, переворачивая ее раз десять то на ту, то на другую сторону, и в то же время беспрестанно
бегала в кухню посмотреть, как жарится баранина к обеду, не пора ли заваривать уху.
Василий Иванович вытащил из кармана новый желтый фуляр, который успел захватить,
бегая в Аркадиеву
комнату, и продолжал, помахивая им
по воздуху...
А Лютов неестественно, всем телом, зашевелился, точно под платьем его,
по спине и плечам, мыши
пробежали. Самгину эта сценка показалась противной, и в нем снова, но еще сильнее вспыхнула злость на Алину, растеклась на всех в этой тесной, неряшливой, скудно освещенной двумя огоньками свеч,
комнате.
Мелкими шагами
бегая по паркету, он наполнил пустоватую
комнату стуком каблуков, шарканием подошв, шипением и храпом, — Самгину шум этот напомнил противный шум кухни: отбивают мясо, на плите что-то булькает, шипит, жарится, взвизгивает в огне сырое полено.
В темноте рисовались ей какие-то пятна, чернее самой темноты.
Пробегали, волнуясь, какие-то тени
по слабому свету окон. Но она не пугалась; нервы были убиты, и она не замерла бы от ужаса, если б из угла встало перед ней привидение, или вкрался бы вор, или убийца в
комнату, не смутилась бы, если б ей сказали, что она не встанет более.
Но наедине и порознь, смотришь, то та, то другая стоят, дружески обнявшись с ним, где-нибудь в уголке, и вечерком, особенно
по зимам, кому была охота, мог видеть, как
бегали женские тени через двор и как затворялась и отворялась дверь его маленького чуланчика, рядом с
комнатами кучеров.
Когда Марья Алексевна опомнилась у ворот Пажеского корпуса, постигла, что дочь действительно исчезла, вышла замуж и ушла от нее, этот факт явился ее сознанию в форме следующего мысленного восклицания: «обокрала!» И всю дорогу она продолжала восклицать мысленно, а иногда и вслух: «обокрала!» Поэтому, задержавшись лишь на несколько минут сообщением скорби своей Феде и Матрене
по человеческой слабости, — всякий человек увлекается выражением чувств до того, что забывает в порыве души житейские интересы минуты, — Марья Алексевна
пробежала в
комнату Верочки, бросилась в ящики туалета, в гардероб, окинула все торопливым взглядом, — нет, кажется, все цело! — и потом принялась поверять это успокоительное впечатление подробным пересмотром.
Какие светлые, безмятежные дни проводили мы в маленькой квартире в три
комнаты у Золотых ворот и в огромном доме княгини!.. В нем была большая зала, едва меблированная, иногда нас брало такое ребячество, что мы
бегали по ней, прыгали
по стульям, зажигали свечи во всех канделябрах, прибитых к стене, и, осветив залу a giorno, [ярко, как днем (ит.).] читали стихи. Матвей и горничная, молодая гречанка, участвовали во всем и дурачились не меньше нас. Порядок «не торжествовал» в нашем доме.
Вот сочини-ка стихи на бракосочетание, чем даром-то
по комнате бегать.
Вскочил и с радостным взором не то что прошелся, а чуть не
пробежал раз и другой взад и вперед
по комнате.
Мрачно ходил Марко Данилыч
по комнате, долго о чем-то раздумывал… Дуня вошла. Думчивая такая, цвет с лица будто
сбежал. Каждый день подолгу видается она с Аграфеной Петровной, но нет того, о ком юные думы, неясные, не понятые еще ею вполне тревожные помышленья. Ровно волной его смыло, ровно ветром снесло. «Вот уж неделя, как нет», — думает Дуня… Думает, передумывает и совсем теряется в напрасных догадках.
С утра до вечера они сидели одни в своем заключении. У Ольги Порфирьевны хоть занятие было. Она умела вышивать шелками и делала из разноцветной фольги нечто вроде окладов к образам. Но Марья Порфирьевна ничего не умела и занималась только тем, что
бегала взад и вперед
по длинной
комнате, производя искусственный ветер и намеренно мешая сестре работать.
Порою Бог весть откуда врывался этот страшный гость и в мою
комнату,
пробегал внезапным холодом у меня
по спине и колебал пламя лампы, тускло светившей под зеленым бумажным, обгоревшим сверху абажуром.
Остальное пришло как награда за доброе дело, и случилось естественно и просто: мальчик сначала
бегал по всем
комнатам; им, вероятно, забавлялись и ласкали; потом, естественным образом, местом его постоянного пребывания стала кухня, где его, походя, толкали и кормили.
Потом помню, что уже никто не являлся на мой крик и призывы, что мать, прижав меня к груди, напевая одни и те же слова успокоительной песни,
бегала со мной
по комнате до тех пор, пока я засыпал.
Мы по-прежнему заняли кабинет и детскую, то есть бывшую спальню, но уже не были стеснены постоянным сиденьем в своих
комнатах и стали иногда ходить и
бегать везде; вероятно, отсутствие гостей было этому причиной, но впоследствии и при гостях продолжалось то же.
Пробежав спальню и узкий шинельный коридорчик, Александров с разбега ворвался в дежурную
комнату; она же была и учительской. Там сидели двое: дежурный поручик Михин, он же отделенный начальник Александрова, и пришедший на вечернюю репетицию для учеников, слабых
по тригонометрии и
по приложению алгебры, штатский учитель Отте, маленький, веселый человек, с корпусом Геркулеса и с жалкими ножками карлика.
Он все
бегал и
бегал по своей
комнате, оправдывая сделанное на его счет сравнение с полевым волком, содержащимся в тесной клетке.
Но зато, когда визг, стоны, суетливая беготня прислуги выводили его из терпения, он, громко хлопнув дверью, уходил в свою
комнату и порывисто
бегал по ней из угла в угол.
Много раз, когда они четверо сидели в
комнате, Бельтову случалось говорить внутреннейшие убеждения свои; он их,
по привычке утаивать,
по склонности, почти всегда приправлял иронией или бросал их вскользь; его слушатели
по большей части не отзывались, но когда он бросал тоскливый взгляд на Круциферскую, легкая улыбка
пробегала у него
по лицу — он видел, что понят; они незаметно становились — досадно сравнить, а нечего делать — в то положение, в котором находились некогда Любонька и Дмитрий Яковлевич в семье Негрова, где прежде, нежели они друг другу успели сказать два слова, понимали, что понимают друг друга.
Но последнее время записка эта исчезла
по той причине, что вышесказанные три
комнаты наняла приехавшая в Москву с дочерью адмиральша, видимо, выбиравшая уединенный переулок для своего местопребывания и желавшая непременно нанять квартиру у одинокой женщины и пожилой, за каковую она и приняла владетельницу дома; но Миропа Дмитриевна Зудченко вовсе не считала себя пожилою дамою и всем своим знакомым доказывала, что у женщины никогда не надобно спрашивать, сколько ей лет, а должно смотреть, какою она кажется на вид; на вид же Миропа Дмитриевна,
по ее мнению, казалась никак не старее тридцати пяти лет, потому что если у нее и появлялись седые волосы, то она немедля их выщипывала; три — четыре выпавшие зуба были заменены вставленными; цвет ее лица постоянно освежался разными притираньями; при этом Миропа Дмитриевна была стройна; глаза имела хоть и небольшие, но черненькие и светящиеся, нос тонкий; рот, правда, довольно широкий, провалистый, но не без приятности; словом, всей своей физиономией она напоминала несколько мышь, способную всюду
пробежать и все вынюхать, что подтверждалось даже прозвищем, которым называли Миропу Дмитриевну соседние лавочники: дама обделистая.
Я попросил его выпить воды; я еще не видал его в таком виде. Всё время, пока говорил, он
бегал из угла в угол
по комнате, но вдруг остановился предо мной в какой-то необычайной позе.
Раз вечером, в субботу, сидел я один у себя в
комнате — и вдруг начал сочинять стихи. Голова горела, слезы подступали к горлу,
по телу
пробегала дрожь. Я курил, ходил
по комнате, садился к столу, писал, опять ходил. В конце концов написал вот что...
Как нарочно все случилось: этот благодетель мой, здоровый как бык, вдруг ни с того ни с сего помирает, и пока еще он был жив, хоть скудно, но все-таки совесть заставляла его оплачивать мой стол и квартиру, а тут и того не стало: за какой-нибудь полтинник должен был я
бегать на уроки с одного конца Москвы на другой, и то слава богу, когда еще было под руками; но проходили месяцы, когда сидел я без обеда, в холодной
комнате, брался переписывать
по гривеннику с листа, чтоб иметь возможность купить две — три булки в день.
Любовь Сергеевна восхищалась тоже, спрашивала, между прочим: «Чем эта береза держится? долго ли она простоит?» — и беспрестанно поглядывала на свою Сюзетку, которая, махая пушистым хвостом, взад и вперед
бегала на своих кривых ножках
по мостику с таким хлопотливым выражением, как будто ей в первый раз в жизни довелось быть не в
комнате.
Ух, какое большое стекло, а за стеклом
комната, а в
комнате дерево до потолка; это елка, а на елке сколько огней, сколько золотых бумажек и яблоков, а кругом тут же куколки, маленькие лошадки; а
по комнате бегают дети, нарядные, чистенькие, смеются и играют, и едят, и пьют что-то.
У Глафиры мороз
пробежал по коже. Откуда мог взяться этот странный пришлец? Кто мог впустить и проводить его через целые ряды
комнат?
Саша
бегала по всем
комнатам и звала, но во всем доме не было никого из прислуги, и только в столовой на сундуке спала Лида в одеже и без подушки. Саша, как была, без калош выбежала на двор, потом на улицу. За воротами на лавочке сидела няня и смотрела на катанье. С реки, где был каток, доносились звуки военной музыки.
Но Тасе ловко. Она привыкла к этой безмолвной аудитории. Точно она одна в
комнате. Пред глазами ее театральная рампа, рожки газа, проволока, будка суфлера. Она
бегает по сцене, дурачится, смеется, ласкает старого отца. Потом она видит, как наяву, сцену под воротами Китай-города. Это не она, а бедный чиновник, страстно мечтающий о том, как бы ему чем-нибудь скрасить жизнь своей доченьки. Вот он нашел пакет с пятью печатями. Как он схватил его… Тася чуть не уронила лампу.
Варя
сбегала за извозчиком. Дениза Яковлевна надела на голову тюлевую косынку, на шею нитку янтарей и взяла все свои книжки:
по забору провизии, приходо-расходную и еще две каких-то. Она записывала каждый день; но чистого барыша за все три месяца приходилось не больше ста рублей. Она успела рассказать это Пирожкову, пригласив его к себе в
комнату еще раз.
И вот страшная минута настала. Как-то вечером, простясь с отцом и бабушкой, чтобы идти спать, я, вместо того чтобы отправиться в мою
комнату, свернула в каштановую аллею и одним духом домчалась до обрыва. Спуститься сквозь колючий кустарник к самому берегу Куры и,
пробежав мост, подняться
по скользким ступеням, поросшим мхом, к руинам крепости было делом нескольких минут. Сначала издали, потом все ближе и ближе, точно путеводной звездой, мелькал мне приветливо огонек в самом отдаленном углу крепости.
Софья Николавна перепугалась, что так небережно поступают с ее бесценным сокровищем, а повивальная бабка испугалась, чтоб новорожденного не сглазил немец; она хотела было его отнять, но Клоус буянил; он
бегал с ребенком
по комнате, потребовал корыто, губку, мыло, пеленок, теплой воды, засучил рукава, подпоясался передником, сбросил парик и принялся мыть новорожденного, приговаривая: «А, варваренок, теперь не кричишь: тебе хорошо в тепленькой-то водице!..» Наконец, прибежал не помнивший себя от восхищения Алексей Степаныч; он отправлял нарочного с радостным известием к Степану Михайлычу, написал письмо к старикам и к сестре Аксинье Степановне, прося ее приехать как можно скорее крестить его сына.
— А лица такие неприятные, глаза
бегают… Но что было делать? Откажешь, а их расстреляют! Всю жизнь потом никуда не денешься от совести… Провела я их в
комнату, — вдруг в дом комендант, матрос этот, Сычев, с ним еще матросы. «Офицеров прятать?» Обругал, избил
по щекам, арестовали. Вторую неделю сижу. И недавно, когда на допрос водили, заметила я на дворе одного из тех двух. Ходит на свободе, как будто свой здесь человек.
Вспоминала об этом Надежда Петровна в теперешнем своем уединении, вспоминала, как после этого она приехала домой, без всякой причины
бегала и кружилась
по комнатам, как Бламанже ползал
по полу и целовал ее руки; вспоминала… и сердце ее вотще зажигалось, и
по щекам текли горькие-горькие слезы…
— Из-за чего же он со мной эту комедию играл? — спрашивала она себя,
бегая в отчаянье
по комнатам и вымещая на Бламанже свою досаду.
Она то и дело появлялась в
комнате. Ее лицо сияло счастьем, и глаза с восторгом осматривали черную фигуру Тараса, одетого в такой особенный, толстый сюртук с карманами на боках и с большими пуговицами. Она ходила на цыпочках и как-то все вытягивала шею
по направлению к брату. Фома вопросительно поглядывал на нее, но она его не замечала,
пробегая мимо двери с тарелками и бутылками в руках.
Ее посещали подруги — шумные девочки в разноцветных платьях, они славно
бегали по большим, немножко холодным и угрюмым
комнатам, — картины, статуи, цветы и позолота — всё становилось теплее при них.
Рассуждая таким образом, мы дошли до террасы. На дворе было уже почти совсем темно. Дядя действительно был один, в той же
комнате, где произошло мое побоище с Фомой Фомичом, и ходил
по ней большими шагами. На столах горели свечи. Увидя меня, он бросился ко мне и крепко сжал мои руки. Он был бледен и тяжело переводил дух; руки его тряслись, и нервическая дрожь
пробегала временем
по всему его телу.
Однажды, когда, расхохотавшись подобным образом
по поводу вновь воспроизведенной мною на доске черноморки, он хватился оставленной им в своей
комнате фарфоровой трубки, за которою ему через весь школьный двор не хотелось идти, я Сказал: «Пожалуйте мне ваш ключ; я в одну минуту
сбегаю и набью вам трубку».
Сначала молодые силятся побороть холод: то
бегают взад и вперед
по комнате, пляшут, кривляются, то кувыркаются, то колотят друг друга.
На другой день,
по приезде в Ниццу, Долинский оставил Дашу в гостинице, а сам до изнеможения
бегал, отыскивая квартиру. Задача была немалая. Даша хотела жить как можно дальше от людных улиц и как можно ближе к морю. Она хотела иметь
комнату в нижнем этаже, с окнами в сад, невысоко и недорого.
Но вот уже больше получаса, как она затосковала
по Васе, поднималась к нему наверх,
сбежала вниз и начала метаться
по комнатам… Страх на нее напал… Мелькнула мысль, что он совсем уйдет, не вернется или что-нибудь над собою «сотворит».
И Марья Александровна ломала свои руки от бешенства,
бегая взад и вперед
по комнате.
Приходил маленький, рыженький, с длинным носом и с еврейским акцентом, потом высокий, сутулый, лохматый, похожий на протодьякона; потом молодой, очень полный, с красным лицом и в очках. Это врачи приходили дежурить около своего товарища. Коростелев, отдежурив свое время, не уходил домой, а оставался и, как тень, бродил
по всем
комнатам. Горничная подавала дежурившим докторам чай и часто
бегала в аптеку, и некому было убрать
комнат. Было тихо и уныло.
Иногда и целые ночи, особенно месячные, я просиживала до утра у окна своей
комнаты, иногда в одной кофточке, потихоньку от Кати, выходила в сад и
по росе
бегала до пруда, и один раз вышла даже в поле и одна ночью обошла весь сад кругом.
Его все любили, Никита ухаживал за ним, расчёсывая комья густой, свалявшейся шерсти, водил его купать в реку, и медведь так полюбил его, что, когда Никита уходил куда-либо, зверь, подняв морду, тревожно нюхал воздух, фыркая,
бегал по двору, ломился в контору,
комнату своего пестуна, неоднократно выдавливал стёкла в окне, выламывал раму.
Берта и Ида ходили в немецкую школу и утешали мать прекрасными успехами; любимица покойника, Маньхен, его крохотная «горсточка», как называл он этого ребенка,
бегала и шумела, то с сафьянным мячиком, то с деревянным обручем, который гоняла
по всем
комнатам и магазину.
Итак, почти решившись на что-то, господин Голядкин, войдя в свою квартиру, нимало не медля схватился за трубку и, насасывая ее из всех сил, раскидывая клочья дыма направо и налево, начал в чрезвычайном волнении
бегать взад и вперед
по комнате.